— М-м, подожди, — шепчет Карина, едва отстранившись. — Не здесь.

— Она всё равно ничего не понимает, — голос мужа звучит хрипло, расслабленно. — Четыре месяца овощем, Кариш. Тут пушкой над ухом стреляй — не пошевелится.

Пиканье монитора справа от меня становится чуть быстрее. Я не могу открыть глаза, не могу сжать кулаки, не могу даже судорожно вдохнуть. Мое тело — чужой механизм, отключенный от сети.

— Долго нам еще играть в эту скорбь? — в её тоне нет ни раздражения, ни злости. Только деловитая усталость. — Игорь, у нас счета ателье висят. Поставщики требуют оплату, а ты без неё не можешь перевести крупную сумму. Сделка по аренде тоже встала. Мы просто теряем время.

Слышу, как муж тяжело вздыхает и отходит к окну.

— И что ты предлагаешь?

— Я не предлагаю, я спрашиваю, — сухо отзывается подруга. — Врачи предлагают перевести ее в обычный хоспис на дожитие. Ты подписал согласие?

Воздух в палате будто становится плотнее.

Я отдала этой девочке все свои сбережения, когда ей нечем было платить за первый курс университета.

Вписала Игоря совладельцем в свой бизнес просто потому, что мы семья, а в семье нет деления на «твоё» и «моё».

— Нет, — наконец отвечает Игорь. — Не подписал.

— Почему? — Карина цокает языком. — Она сама говорила, что ненавидит беспомощность. Что лучше умереть, чем лежать вот так, в трубках. Сделай доброе дело, отпусти человека.