Голос мужа за кадром, тёплый, довольный:
— Смотрится идеально, малыш. Теперь они твои.

В ушах девушки — гранатовые капли в витой золотой оправе. Мамины серьги. Те, что «потерялись при переезде».

Стакан с водой опрокидывается, но я не замечаю, как холодная лужа течёт мне на колени. Листаю выше, к самому началу переписки. Дата стоит перед глазами, как приговор: за месяц до маминой смерти.

«Наконец-то свободный вечер, зайка. Соскучился безбожно» — писал он, пока я сидела на жёстком пластиковом стуле в коридоре реанимации.

Слёз нет. Только руки методично снимают экран за экраном на свой телефон — опись имущества после чьей-то смерти.

Звоню Оксане, шепчу в трубку что-то бессвязное про то, что сойду с ума. И тут за спиной — шаги по ламинату.

В дверях кухни стоит Саша. В куртке, с недоснятыми кроссовками, один шнурок развязан.

Она смотрит на лужу воды, потом на меня, сидящую в ней. И наконец — на чёрный чехол с дорогим тиснением в моих руках.

— Мам... почему у тебя папин телефон?