— Двадцать пять лет — солидный срок. Не всякий выдержит, — он обводит взглядом родню и коллег. Кто-то одобрительно посмеивается. Гена делает паузу. — Скажу честно, как мужик: пора и о себе подумать. Люда, я ухожу. Хочу пожить для себя, пока не поздно. Ты сильная — справишься.

В зале повисает глухая тишина. Официант замирает у дверей, так и не опустив поднос на сервировочный столик.

Я смотрю на лицо мужа, и в голове короткими вспышками проносятся картинки.

Как месяц назад я до хрипоты торговалась с менеджером за это банкетное меню, выкраивая бюджет из отложенных денег.

Как вчера поздно вечером бережно отпаривала его костюм, чтобы он был самым нарядным на нашем празднике.

Как отказывала себе во всем, втискиваясь в платье десятилетней давности, лишь бы купить ему в подарок дорогие статусные часы.

Я сижу и жду, когда станет больно. Горло сводит жестким спазмом, но слез нет. Внутри разверзается абсолютная, звенящая пустота. И в этой пустоте вдруг рождается странная, почти пугающая свобода. Впервые за четверть века я могу сделать вообще что угодно.

Медленно поднимаюсь со стула. Ноги не дрожат. Беру со стола тяжелый фарфоровый салатник с оливье, крепко перехватываю его за края и иду к Гене.

С глухим стуком ставлю блюдо на скатерть прямо перед ним. Достаю большую сервировочную ложку. Зачерпываю салат и аккуратно, порционно, выкладываю ему на гладкую розовую лысину.

— Со вкусом, как ты любишь, Геночка, — говорю я ровным голосом и добавляю еще одну ложку сверху.