Он не спускается ко мне за наградой. А смотрит ниже — на моих сыновей.

Три пары веснушек. Три вихра. И та самая ямочка на подбородке — точь-в-точь как у него самого под софитами.

— Господи, — говорит он в микрофон, который слышит весь Приреченск. — Трое.

Ведущая роняет золотую папку. Оператор разворачивает камеру прямо на моих детей.

— Трое, — повторяет он громче, срываясь.

Я хватаю сыновей за руки, тащу к боковой двери — но он уже сбегает со сцены, расталкивая охрану, не глядя ни на регламент, ни на камеру.

— Вера, — его голос впервые за десять лет звучит не для зала — для меня одной. — Не уходи.

За моей спиной — забытая коробка из-под сапог на антресоли, где десять лет пылятся его письма, которые я так и не получила. Дома меня ждёт звонок в дверь без предупреждения.

А в этот момент я ещё не знаю, что через сутки к моему подъезду подъедет белый внедорожник с номерами мэрии, и женщина на шпильках назовёт моих детей «многодетной ошибкой молодости» — а в трубку телефона продиктует мой адрес и спросит: «Сколько она хочет за это жильё?»