— Броши по десять. Кольца по пятнадцать, там бисер крупнее, — деловито чеканит девочка в переходе, не поднимая глаз от клетчатой тряпки с самодельным товаром.

На вид ей лет пять. Куртка на два размера больше нужного, спина неестественно прямая.

Рядом картонка с надписью: «10 рублей. НА САДИК».

— Беру всё, — говорю я и достаю пятисотку. — Сдачи не надо.

— Договорились.

— Зачем тебе деньги на садик? — спрашиваю я, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться на уровне ее глаз.

— Мама дома плачет, — ровным голосом сообщает она, убирая деньги в карман. — Тетя в саду очень громко ругалась, что мы не заплатили. Я решила помочь заработать.

Внутри что-то глухо обрывается. Покупаю ей пончик в сахарной пудре — премия за отличную сделку. Она откусывает, пачкая нос, и на секунду становится обычным ребенком.

По лестнице срывается женщина. Пальто нараспашку, лицо белое. Она видит меня рядом с дочерью и застывает, будто врезалась в стену.

Полина.

Та самая, что вынесла из моего сейфа миллионы и растворилась. На ней дешевая куртка и ребенок, торгующий бисером за десятку.

— Значит, вот как ты живешь, — цежу я. — Спустила украденное так быстро, что дочь просит милостыню?

Она вздрагивает, будто от удара.

— Украденное?! Да как ты смеешь после того, что сам устроил!

Хватает Соню за руку и тащит к лестнице.

— Мама, я пончик не доела!

— Сколько ей лет?! — кричу я вслед.

Полина замирает на первой ступени. Спина каменеет.

— Три! — выкрикивает она и исчезает в мороси.

Я остаюсь один в переходе, с мятым пакетом бисера в кармане.

Девочка, что торговалась со мной как взрослая и считала долги за садик, никак не может быть трехлеткой.