— Температура спала, но Алису оставляем в стационаре, — устало говорит врач. — Кто из родителей подпишет согласие?

Я тянусь к ручке, но Роман перехватывает папку первым.

— Я подпишу.

— Не смей, — шепчу я, вырывая документы. — Ты ей никто.

Он медленно переводит взгляд на Алису. Она спит под тонким больничным одеялом, бледная, с прилипшими ко лбу волосами. Даже во сне упрямо хмурит брови.

— Кто я тебе, Кира? — голос Романа звучит тихо, но от него холодеют пальцы. — Бывший начальник? Человек, которого ты обокрала и бросила шесть лет назад? Или тот, кому ты почему-то не сказала, что у тебя есть ребенок?

— Ты не хотел слушать меня тогда. С чего бы тебе слушать сейчас?

— Потому что я вижу ее глаза.

Я замираю. Роман делает шаг к кровати, всматривается в лицо Алисы так, словно ищет там приговор самому себе.

— Сколько ей лет?

— Какая разница?

— Кира. Сколько?

Я сжимаю край больничной койки, чувствуя, как поднимается старая, выжженная боль.

— Шесть, Роман. Ровно шесть.

Он резко выдыхает и смотрит на меня уже без прежнего холодного презрения.

— Значит, ты все это время молчала?

— А ты все это время верил бумажкам, — отвечаю я. — Посчитай сам. И реши, кому из нас теперь есть что объяснять.