— Дядя, вы очень грустный.

Я опускаю взгляд. Она стоит прямо у моего стола, сжимая в кулаке жёлтый фломастер и бумажную салфетку.

— Есть немного, — отвечаю я.

— Вот. Это солнышко.

Она протягивает мне помятую салфетку.

— Мне мама всегда рисует солнышко, когда я грущу. Она говорит, грусть боится солнышек. Держите. У меня ещё есть.

Я беру салфетку машинально. Обычный вежливый жест. Опускаю глаза на рисунок, и в груди резко становится тесно.

Солнце. Неровный круг с семью лучами. И точка в самом центре. Не улыбающаяся рожица, а именно точка, чуть смещённая влево.

Сотни раз я видел этот рисунок. На полях моих лекций по сопромату, на салфетках в студенческой столовой, на корешках билетов в кино. Везде, где у неё под рукой оказывался карандаш. Семь лучей. Точка слева.

Так рисовала только Уля.

Окружающий гул отступает на второй план. Взгляд намертво фиксируется на кривых жёлтых линиях.

— Кто тебя научил так рисовать? — голос звучит глухо, словно чужой.

— Мама! — девочка смотрит на меня как на несмышлёного. — У неё студия «Карандаши», тут близко, прямо через дорогу.

— А маму твою как зовут?

— Руки моет! Ой, вон идёт!

Я поднимаю глаза.

По коридору кафе идёт женщина. Тёмные волосы собраны в небрежный узел, на плечах — объёмный серый кардиган.

Я узнаю её за секунду до того, как она поднимает лицо. Раньше, чем мозг успевает списать всё на случайность или галлюцинацию от стресса. Это она.

— Мам! Я дяде солнышко подарила, ты же сама разрешаешь!

Уля останавливается.

Я смотрю на неё. Жду страха разоблачения. Жду вины. Попытки отвести взгляд или трусливо сбежать — всего того, что должна испытывать предательница, внезапно столкнувшись с прошлым, которое она растоптала.

Но её лицо каменеет. За долю секунды из него исчезает всё живое, уступая место чистой, концентрированной враждебности. Так смотрят не на тех, перед кем виноваты. Так смотрят на угрозу.