— Квартира получена за мою службу. За мои погоны, Валь. Мне её дали. Не тебе.

Я прижимаю телефон к уху и несколько секунд просто не могу вдохнуть.

Двадцать два года я ехала за ним из гарнизона в гарнизон. В Забайкалье топила буржуйку при минус сорока, пока он был на полигоне. Два километра несла ему горячий обед по сугробам.

Когда мне предложили постоянную работу, Гриша сказал:

— Жена офицера не может быть привязана к месту.

И я написала заявление. Своей рукой. Продала мамино пианино, потому что оно не влезало в контейнер при очередном переезде. Растила нашу дочь. Гладила его кители. Ждала.

— И что дальше, Гриша? — спрашиваю я.

— Дальше — съезжай. К Людке своей или ещё куда. Неделя тебе на сборы.

У меня немеют пальцы.

— Неделя?..

— Я не зверь, Валь. Вещи все забирай, я не жадный.

И отключается. А в половине одиннадцатого я слышу, как в замке моей квартиры поворачивается ключ.

В прихожую спокойно входит Инесса — та самая риелторша, с которой вчера уехал мой муж.

В светлом плаще, с дорогой сумкой и сантиметровой лентой в руках.

— Дверь-то зачем своим ключом открывать? — спрашиваю я. — Позвонить не судьба?

Она даже не оборачивается.

— Мне Гриша дал, чтобы я вас каждый раз не дёргала.

И начинает измерять окна моей спальни.

— Шторы тут менять придётся. Для показов эти совсем не подходят.

Я смотрю на женщину, которая уже распоряжается квартирой, где я всё ещё живу.

Потом замечаю ключ в её пальцах.

И внутри вдруг становится удивительно тихо.

— Дай сюда ключ.

Инесса усмехается:

— Валентина Петровна, ну зачем вы так? Гриша же сам…

Я подхожу к ней вплотную.

И медленно, палец за пальцем, разжимаю её ухоженную ладонь.

Забираю ключ.

— Да вы что себе позволяете?!

Я опускаю его в карман халата и впервые за двадцать два года понимаю: жена офицера действительно должна уметь держать оборону.

Только муж ещё не знает, что на этот раз я буду обороняться от него самого…