— Екатерина Дмитриевна Соколова? — спрашивает мужчина.

Голос у него ровный, глубокий. Без единой лишней интонации.

Меня слегка потряхивает — то ли от ледяного ветра, то ли от того, с какой пугающей уверенностью незнакомец произносит мое имя.

— Да… а ты кто такой?

Он не отвечает сразу. Скользит по мне равнодушным взглядом, а затем опускает глаза на свертки у меня на руках. Смотрит долго, цепко, и мне становится физически не по себе — будто меня сканируют.

— Мне нужно с тобой поговорить, — произносит он наконец.

— У меня такси сейчас приедет, — отвечаю я, стараясь звучать твердо, хотя от дикой усталости у меня уже темнеет в глазах. — Прости, я тебя не знаю, и мне нужно домой.

Он достает телефон, коротко проводит большим пальцем по экрану и убирает аппарат обратно во внутренний карман пальто.

— Уже нет. Я поговорил с водителем и компенсировал ему отмену заказа. Он не поедет.

Внутри что-то с грохотом обрывается. Пропадает невидимая опора, которая, казалось, еще секунду назад держала меня в вертикальном положении.

— Ты… ты издеваешься? Кто ты вообще такой, чтобы отменять мои заказы?!

— Меня зовут Артур Вершинин, — произносит он, будто одно это сочетание звуков должно всё прояснить.

Не объясняет ничего. Я в жизни не слышала этой фамилии.

— И что? — мой голос дает жалкую трещину, я тут же одергиваю себя, потому что Игорь у плеча начинает беспокойно ворочаться. Укачиваю сына чуть заметным движением. — Мне это имя ни о чем не говорит.

— А должно, — чеканит он. — Потому что дети, которых ты держишь на руках, — мои.

Я смотрю на него так, будто он говорит на латыни. Слова доходят до воспаленного сознания с задержкой. Как глухое эхо. В пустом бетонном коридоре.

— Прости?

— Ты прекрасно расслышала.

— Ты сумасшедший, — выдыхаю я. Сердце срывается в бешеный галоп. — Уйди с дороги. Мне нужно домой, мне нужно детей кормить…

— Катя, — перебивает он, и впервые в его металлическом голосе проскальзывает жесткая директивность. — Присядь на скамейку. Или я скажу это стоя, но лучше тебе сесть.