— Мам, смотри, какая тетя красивая!

— Тише, солнышко, — шепчу пересохшими губами, оттягивая дочь в сторону, к самому краю дорожки, подальше от чужих глаз.

Но не успеваю. Ева вырывает ладошку в варежке и, счастливая, срывается вперед — рассмотреть блестящую шубу поближе.

У края ковровой дорожки, там, где начинается обычный лед, нога в розовом сапожке скользит. Мишка вылетает из рук, шлепаясь прямо в грязную снежную кашу у самых носков белых сапог Миланы Вильской.

— Ой! — Ева, не раздумывая, бросается следом за игрушкой на корточки.

Женщина отшатывается так резко, будто рядом плеснуло кислотой, и брезгливо впечатывает каблук шпильки прямо в плюшевый живот медведя, вдавливая его в грязный реагент.

От рывка капюшон Евы съезжает набок, открывая маленькое ухо с чуть заостренным, необычным изгибом мочки.

Милана кривит губы в короткой гримасе.

— Кирилл, — голос звонкий, поставленный, рассчитанный на то, чтобы его услышали все вокруг. — Объясни мне еще раз, почему по грантам в сад набирают детей, чьи матери не могут позволить им даже нормальную игрушку? Это же прямая репутационная дыра для фонда.

Несколько секунд я вообще не понимаю, что произошло. Просто стою, а потом слова долетают одно за другим, как удары. Родители вокруг замолкают. Кто-то отводит взгляд, кто-то, наоборот, смотрит с любопытством, как на бесплатное представление.

Щеки заливает жаром, хотя на улице минус десять.

Я делаю два быстрых шага, приседаю рядом с дочерью, хватаю мишку за мокрую лапу — плевать на грязь, лишь бы убрать его от этой женщины.