Её род зовут змеиным. Его — просто боятся. Она пришла на экзамен за честным именем. Он пришёл её арестовать.

Дознавателя я услышала раньше, чем увидела: шаги у него были такие, будто шёл не человек, а вводили в действие предписание.
— Имя.
— Устинья. Знахарка.
Он взял из гнезда склянку. Прочитал ярлык вслух:
— «Вдовий цвет, корень, вытяжка тройная. Смертельно». При досмотре обнаружено сорок ёмкостей с ядами. Поясните.
Очередь за моей спиной сделалась очень тихой.
— Поясняю, — сказала я и расправила перчатки, палец за пальцем. — Чтобы сварить противоядие, надо иметь яд. Чтобы спасать — надо знать, что убивает. У меня сорок склянок того, что убивает, и двадцать лет работы. И за двадцать лет — ни одного мёртвого.
Я помолчала и добавила, потому что девять дней шла под дождём:
— А у вас, я слыхала, за душой три сотни арестов. Скажите-ка, господин дознаватель... все ли живы?
Стражник издал звук, будто подавился собственным усом.
А дознаватель молчал. Молчал и думал — тяжело, обстоятельно, как жёрнов. И от того, как он думал, мне впервые стало зябко: орущих я не боюсь, орущие — пустое. Бояться надо тихих, которые считают.
Уж кому знать, как не мне. Я сама из тихих.

Она думала, это допрос. А это судьба встала в дверях — и достала протокол 😏
Что будет, когда человек-рапорт поймёт, что подозреваемая варит лучший сбитень в его жизни? А главное — ЕДИНСТВЕННЫЙ, чей вкус он чувствует после трёх лет пустоты...