Я опускаю глаза на половую тряпку. Руки начинают мелко дрожать, и я сжимаю пальцы в кулаки, чтобы унять этот предательский тремор.

— Извините, — выдавливаю я пересохшими губами, хотя извиняться мне вроде бы не за что. — Я уже заканчиваю.

— Ну зачем же так спешить.

Эвелина делает нарочито небрежный шаг вперед, и носок ее туфли задевает край моего пластикового ведра.

— Ой!

Ведро с грохотом опрокидывается. Мыльная вода стремительно растекается по мрамору, пропитывая подол моей рабочей формы. Я вскакиваю, судорожно хватаясь за холодные перила лестницы.

— Простите, я такая неловкая, — говорит Эвелина. В ее голосе нет ни капли сожаления — только плохо скрытое, ядовитое торжество.

Она открывает сумочку, неспешно достает розовую купюру и роняет ее прямо в грязную мыльную лужу.

— Возьмите на чай. Купите себе новую форму.

Пять тысяч. Этого с лихвой хватит и на новый баллончик с лекарством, и на часть платы за аренду. Моя гордость должна бы вспыхнуть, разорвать грудную клетку протестом, но у меня сейчас нет на нее права. У меня есть только дочь, которая дома хрипло дышит по вечерам.

Я приседаю на корточки и тянусь дрожащей рукой к купюре, плавающей в мутной воде. Пальцы почти касаются мокрой бумаги.

И тут на нее опускается черный мужской ботинок.

Каблук с силой вминает купюру в лужу, придавливая ее к дорогому мрамору. Я замираю, не в силах оторвать взгляд от начищенной до блеска подошвы.

— Не стоит, — произносит Максим, глядя не на меня, а на Эвелину. — Она этого не заслужила. Такие, как она, умеют только предавать. Пусть вылизывает пол бесплатно.