— Я нечаянно... — шепчет мой трёхлетний сын, а вишнёвый компот уже ползёт по распискам мужа.

Виктор двумя пальцами отлепляет от стола набухший лист. Он спокоен, почти ленив, и от этого у меня немеет затылок.

— Он же маленький, Виктор!

— В три года уже понимают слово «нельзя». Подойди.

Лёва делает шаг. Второй. Он не плачет, только бледнеет, сжимая в кулачке рисунок, который неделю рисовал для «папы».

Тяжёлая рука с золотым перстнем уходит вверх, для замаха. Так не бьют ребёнка — так отмахиваются от мухи.

Я не помню, как оказываюсь между ними. Удар швыряет меня на дверной косяк, плечо обжигает, рука до локтя наливается свинцом. За спиной детские пальчики вцепляются в мой халат.

Муж смотрит сверху, раздувая ноздри. Я жду второго удара и не отвожу глаз. Но он лишь брезгливо вытирает ладонь платком, будто это он испачкался.

— Скажи спасибо, что не по выродку, — цедит он и уходит, хлопнув дверью.

Я сползаю по косяку на пол. Сын протягивает мне мятый рисунок с вишнёвым пятном в углу.

— Это тебе. Он не хочет.

Три палки-человечка. Большая стоит отдельно, в стороне, за домом.

Три года я была шёлковой. Шёлк кончился сегодня.