Коля стоит у окна в белом гостиничном халате, распахнутом на груди, с бокалом в руке. Вика сидит на краю кровати, замотанная в белое махровое полотенце, влажные волосы прилипли к плечам. Оба замирают, как на стоп-кадре.

Первой в себя приходит Вика. Не вскрикивает, не хватается за полотенце судорожно — просто чуть поправляет его, лениво, будто это я вошла не вовремя в примерочную.

Коля взрывается почти сразу, будто ждал этого момента, репетировал.

— Ну вот, — говорит он, ставя бокал на подоконник с таким стуком, что у меня внутри всё вздрагивает. — Явилась. Шпионишь теперь?

Я застываю на месте и не могу произнести ни слова. В ушах звенит — тонко, противно. Пространство номера словно сужается, выдавливая из меня весь кислород.

— Коль, — выдавливаю я наконец непослушными губами. — Ты же говорил, что идёшь к Толяну.

Он на секунду теряется — совсем чуть-чуть, — а потом лицо снова каменеет.

— А что ты хотела?! — Он делает резкий шаг вперёд, халат распахивается ещё больше, но ему сейчас не до этого. — Посмотри на себя! Ты же не женщина, ты — расписание! Борщ по вторникам, глажка по средам! С Викой я живой, понимаешь?! ЖИВОЙ!

Слово «живой» он произносит так, будто последние двадцать лет провёл в анабиозе, а анабиоз этот организовала я.

— Живой, — повторяю я тихо. Больше сказать нечего.

— Вот! Вот именно это я и имею в виду! — Он тычет в мою сторону пальцем. — Тебя интересует только порядок! А меня — женщина интересует!

Вика встаёт с кровати, придерживая полотенце одной рукой, подходит ближе — будто хочет разрядить обстановку, но получается только хуже.

— Инн, ну чё ты как маленькая, — говорит она с ленивой, почти снисходительной интонацией, от которой у меня сводит скулы. — Все так живут. Могла бы и спасибо сказать — я тебе его выгуливаю. А то он совсем у тебя дома скис.