— Твой отец сказал, что ты знаешь про Аделину уже год, — начинаю я, стараясь держать тон нейтральным, хотя внутри всё ходит ходуном.

— Да, — просто отвечает Арина. Без паузы, без смущения.

Это короткое «да» бьёт сильнее, чем я ожидала. Будто под дых.

— Год, — повторяю я, пробуя слово на вкус, проверяя, не ослышалась ли.

— Мам, ну не драматизируй так.

— Не драматизировать? — У меня перехватывает дыхание, и я слышу свой голос будто издалека. — Ты называешь драмой то, что моя дочь год смотрела мне в лицо и молчала, пока я вышивала бисером платья для чужих свадеб и думала, что у меня самой всё в порядке?

— Я не хотела тебя расстраивать раньше времени.

— Раньше времени? А сейчас — время?

Арина вздыхает, как будто я задаю ей глупый, детский вопрос.

— Ну а что мне было делать, мам? Прийти и разрушить твой сезон? У тебя вечно эти заказы, дедлайны, свадьбы… Я думала, дам тебе спокойно доработать, а потом само как-то разрешится.

— Само разрешится, — эхом откликаюсь я, и внутри поднимается что-то холодное и тугое, как узел на нитке, который не разобрать пальцами. — Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую?

— Представляю, — кивает она, и в этом кивке столько же тепла, сколько в кивке кассира в супермаркете. — Поэтому и не хотела говорить.

— Ты дружишь с ней. — Я цепляюсь за эту деталь, как за последнюю доску на плоту. — С Аделиной. Ты общаешься с ней?

— Мам, она хорошая. Правда. Она беременна, у неё токсикоз жёсткий, она вообще есть ничего не может, кроме мандаринов, представляешь?