— Собери вещи сына и уходи, — говорит он ровно, без интонаций, будто зачитывает инструкцию. — Времени у тебя немного.

Миша на моих руках напрягается, вжимается лицом мне в шею.

— Уходить? Куда уходить, о чем ты? — я пытаюсь улыбнуться, как будто это шутка, розыгрыш. — Ты же только вошел.

— Брак окончен, Полина.

Он произносит это так же буднично, как говорил бы про закончившееся молоко в холодильнике.

— У нас с самого начала был брачный договор о раздельном имуществе. Квартира оформлена на мою мать. Ты жила здесь, потому что я разрешал, а не потому, что имела право.

Слова доходят с задержкой.

— Какой договор? Мы никогда… я не помню, чтобы мы что-то такое подписывали.

— Подписывала. Несколько лет назад, у нотариуса. Не читала — твое дело.

Ноги слабеют, переставая держать. Я крепче прижимаю Мишу, он тихо ноет — то ли от моей хватки, то ли от собственного страха.

— Ты серьезно вот так, с порога, после командировки? — я все еще ищу зацепку, что это ошибка, недопонимание. — Мы вчера говорили по телефону. Ты спрашивал про Мишин садик.

— Разговоры про садик ничего не меняют.

Он наконец смотрит мне в глаза, и там нет ни злости, ни сожаления — только усталое равнодушие человека, закрывающего надоевший проект.

— Собирай сына и самое необходимое. Остальное вывезешь через юриста.

— Через юриста… — эхом повторяю я, и голова начинает кружиться.

— Мам, живот болит, — всхлипывает Миша, вжимаясь в меня еще плотнее.

— Тише, солнышко, сейчас, — шепчу я в его макушку, а сама отчаянно смотрю на мужа. — Вадим, у Миши истерика! Ты не видишь, что с ним творится?

— Это твои проблемы, — отвечает он без паузы, будто ответ был готов заранее. — Ключи на стол и на выход.