Глеб оступается на скользком мраморе холла и мёртвой хваткой вцепляется в рукав проходящего мимо мужчины — высокого, в дорогом пальто, с ледяными светлыми глазами. Треск ткани, тихий звон металла: запонка отлетает, чёрный итальянский ботинок оцарапан.

— Там царапина! — взвизгивает директор по персоналу.

Мужчина брезгливо отряхивает рукав, глядя на моего пятилетнего сына как на грязь под ногами. У меня на коленях — веер рассыпанных бумаг: рентгены, кардиограммы, направление с красным «порок сердца».

— Эта женщина у нас работает? — спрашивает он, даже не повернув головы в мою сторону.

— Савельева, аналитик, — подсказывают ему.

— Оформите расторжение. Сегодня же. Чтобы в понедельник её пропуска в базе не было.

Три года без нормальных выходных, красный диплом, единственная должность, куда меня взяли, несмотря на больничные сына, — стёрты одной равнодушной фразой человека, который так и не удостоил меня взглядом.

Вечером дома Глеб гордо разжимает кулак:

— Смотри, что я поймал!

На детской ладошке — тяжёлая серебристая запонка с гравировкой из переплетённых линий.

Беру её дрожащими пальцами — и внутри всё немеет. Такую же, парную, я храню шесть лет на дне старой шкатулки, завёрнутую в батистовый платок. Единственную вещь, оставшуюся от той ночи в Приволжске, после которой родился мой сын.