— Тихо, тихо! У меня тост! — Костя поднимается, покачиваясь, галстук съехал набок, щёки красные от коньяка. — Двадцать пять лет, а помню как вчера! Кто вообще придумал назвать это кафе «Юность»? Мы сюда всем классом после выпускного заваливались, помните?

Кто-то хлопает в ладоши. Ирка рядом со мной закатывает глаза и тянется за оливкой.

— Я хочу сказать... — Костя обводит взглядом стол и вдруг находит нужное лицо — на другом конце, у окна, где сидит Ленка в узком красном платье, с укладкой, будто она и не с работы сюда пришла, а прямиком со съёмок. — Лен! Я тебе честно скажу. Я ж всю школу тебя любил. Всю жизнь, считай, любил! А женился... ну, на ком женился.

Он кивает в мою сторону. Небрежно. Как кивают на стул, когда просят кого-то подвинуться.

За столом становится тихо иначе — не той тишиной, что бывает перед тостом, а той, что случается, когда кто-то роняет тарелку и все делают вид, что не заметили.

Одноклассники утыкаются в тарелки. Кто-то очень старательно режет мясо.

Ленка хихикает, поправляет прядь у виска. Ей идёт этот смех — она всегда умела принимать восхищение как должное, даже такое, кривое, произнесённое пьяным голосом через двадцать пять лет после выпускного.

— Костик, ну ты скажешь тоже, — тянет она, и в голосе ни капли смущения. Только удовольствие.