— Настя? — голос сорванный, неузнаваемый. — Я умер, что ли?

Внутри вспыхивает глухое раздражение. Он узнал меня сразу, без единой секунды сомнения. Ни капли неловкости или стыда в глазах.

— Еще нет, — отвечаю я сухим, протокольным тоном. — Но не обещаю. Лежать. Дышать. Молчать.

Он послушно замирает и прикрывает веки, не пытаясь спорить.

— У тебя давление такое, что скорая нужна нам обоим, — говорю я, перепроверяя частоту сердечных сокращений по наручным часам.

— Скорую вызвали? — хрипло спрашивает он, не открывая глаз.

— Вызвали. Как рука? Онемение есть? Пальцы шевелятся?

Он медленно сгибает и разгибает пальцы, затем смотрит на меня искоса. Я молча отворачиваюсь к столу, делая вид, что сортирую ампулы. Никаких разговоров.

Себе я говорю, что просто контролирую показатели. На самом деле я борюсь с желанием рассматривать седину у его виска.

Я подхожу к стулу, где рабочие бросили его куртку. Во внутреннем кармане нащупываю плотный прямоугольник паспорта.

Открываю бумажник, чтобы проверить, нет ли там полиса ОМС.

И замираю.

Под прозрачной пластиковой пленкой, на самом видном месте, лежит снимок.

Кровь мгновенно отливает от лица. Кажется, будто кто-то с силой ударил меня под дых.

Это я.

Молодая, смеющаяся, с прилипшими к щеке мокрыми волосами. Фотография побледнела от времени, но всё равно бережно вложена в специальный кармашек.

Зачем человеку, который жестоко предал меня ради собственной выгоды, хранить мое фото? Зачем носить его у самого сердца все эти годы?

Тем более, что он не знает, что у нас есть общая дочь...