Врач снисходительно поправляет очки. Этот жест — неторопливый, отточенный до автоматизма — почему-то пугает меня до одури.

— Анна Сергеевна, вы наконец пришли в себя. — Он делает паузу. Короткую, отработанную. — Крепитесь. Девочка не выжила. Мы сделали всё возможное.

Слова доходят до моего сознания по одному. Они падают на дно души, оставляя после себя звенящую пустоту.

Я открываю рот, но физически не могу сделать вдох. Легкие отказываются работать, грудную клетку сдавливает невидимый пресс.

— Нет, — сиплю я непослушным голосом. — Нет, подождите. Я слышала. Я слышала, как она закричала. Громко. Она плакала!

— Анна Сергеевна, вам вводили серьезные препараты. Слуховые галлюцинации на фоне медикаментозной седации — вещь абсолютно рядовая в нашей практике. Акушерский психоз встречается чаще, чем принято думать. Особенно у первородящих, на фоне затяжного стресса.

— Это была не галлюцинация! — Мой голос дрожит, срывается на хрип. — Я мать. Я узнала ее голос. Понимаете? Узнала, хотя слышала первый раз в жизни!

— Именно так и работает психоз, — мягко, почти отечески произносит профессор. — Мозг достраивает ту реальность, которую вы отчаянно хотели получить. Мне очень жаль. Отдыхайте. Вам сейчас категорически нельзя волноваться.

Он выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я остаюсь лежать, глядя в белый потолок. Внутри всё медленно рушится, оседает пеплом.

Кладу дрожащую ладонь на живот — пустой, обмякший. Еще вчера она толкалась там. Пяточкой упиралась мне прямо под ребра. Икала по вечерам — смешно, ритмично, и я гладила живот, приговаривая: «Тише, тише, маленькая».

А теперь этот человек в дорогих очках говорит, что ее нет.

Слезы беззвучно скатываются по вискам в спутанные волосы. Я не вытираю их — руки отказываются подниматься.

Но где-то на самом дне этого черного отчаяния бьется одна упрямая мысль. Я слышала крик. Я не могу объяснить это логически, но всё мое естество кричит об обратном.