Чемодан стоит в прихожей — синий, с оторванной молнией. Я его не собирала.

— Наташ, ты присядь, — говорит Вадим. Сам не садится. Куртка нараспашку, забежал на минуту.

— Что случилось?

— Мы с Кариной посоветовались. Решили: детям нужна полноценная семья.

— У нас же и так...

— А ты им, Наташ, — он смотрит в сторону, — ты им никто. По документам. Пустое место.

Дверь в детскую приоткрыта. Обычно там не смолкает шум ни на минуту. Сейчас — тишина. Они слышат. Оба.

За окном сигналит машина — два коротких гудка. Карина. Ждёт внизу, чтобы переехать.

— Можно я попрощаюсь с детьми?

— Не устраивай спектакль. Им легче будет, если ты просто уйдёшь. Тихо.

Легче. Слово въедается под кожу ржавой занозой.

Я снимаю с тумбы синюю Мишкину кружку — ту, из которой поила его молоком по ночам двенадцать лет, — и запихиваю в боковой карман чемодана, где давно оторвана молния.

Лифт ползёт медленно. Вадим уткнулся в телефон, читает сообщение от Карины, ничего не замечая.

За его спиной дверь квартиры бесшумно приоткрывается на пару сантиметров. Мишка выскальзывает в щель — в одних носках, без куртки. Подбегает, суёт в карман моей куртки что-то смятое — и исчезает обратно.

На улице метёт мокрый снег. Я разворачиваю влажную бумагу. Синие чернила расплываются под дождём, но буквы разобрать можно — крупные, торопливые, с сильным нажимом.

«Мама. Мы её ненавидим. Мы всё равно твои. Жди нас».

Мама.