— Я буду жить с папой. Ты его всю жизнь пилила, вот он и ушёл! Папа мне всё рассказал!

Моя тринадцатилетняя дочь стоит в прихожей над синим чемоданом, куртка застёгнута под самое горло. Я замираю с половником в руке, и бульон капает на линолеум.

К груди Лиза прижимает новенький телефон, подарок отца, который за три недели не перевёл на ребёнка ни рубля. Экран вспыхивает: «Стелла: Зай, папа уже нервничает. Выходи».

— Она нормальная, — дочь вздёргивает подбородок, точь-в-точь как он. — Она мне ногти сделала.

На её ещё месяц назад обкусанных ногтях блестит розовый гель. Муж, ушедший к другой, даже не поднялся. Сидит внизу рядом с ней, греет мотор, а наверх прислал моего же ребёнка: если кто и заплачет, то не он.

Под окном нетерпеливо сигналят. Я снимаю с ключницы Лизин ключ на синей пластмассовой рыбке и протягиваю ей на ладони:

— Возьми. Эта дверь для тебя всегда открыта.

На миг с её лица сползает чужая взрослая маска, губы вздрагивают, и мне кажется, что сейчас она бросит чемодан и уткнётся мне в плечо.

Внизу снова гудят.

Лиза хватает ключ и с размаху швыряет его на тумбочку. Рыбка проезжается по газете и замирает на самом краю.

— Не нужен! Таких, как ты, бросают, мам!